Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие — сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.

В черновиках автор даже формулировал, что военный человек в этом плане подобен монаху: для обоих «времени как будто не существует».

Герои улавливаются волшебными мирами[70], а читатель проваливается из «реализма» в сказочность, погружается и выныривает, ритм усложняется еще и на этот манер. Шли по широкой дороге, бойко, и тут вдруг часть пути — в каком-то ватном тумане.

Идея многослойности мира, таким образом, реализуется и тематически, выходом в иные измерения, и технически, структурно, оборудованием грандиозных закадровых пространств и включением соответствующих типов движений. И еще одним способом, о котором речь в следующей главе.

Личное знакомство с Пьером Безуховым. По образу и подобию

В Русском музее в Петербурге, в Третьяковской галерее в Москве, в музее Толстого на Пречистенке, в здании панорамы «Бородинская битва» висит картина Алексея Кившенко «Военный совет в Филях» — сама картина, авторское повторение или копии учеников. Она воспроизведена в десятках книг, в школьных учебниках. Это очень известное произведение. По нему миллионы людей представляют себе совет в Филях, совещание, на котором было решено отдать французу Москву.

Биограф Кившенко писал, что «Военный совет» заинтересовал художника «не своими блестящими мундирами, не эффектом освещения, а именно желанием воспроизвести в красках выражение лиц у участников этой великой драмы, величие и глубокий смысл переживаемого момента».[71] Среди участников великой драмы, кроме одиннадцати генералов, — затаившаяся на печи крестьянская девочка Малаша. Она появилась в отечественной истории благодаря Льву Толстому. Девочка из художественного произведения стала персонажем исторической картины. Вымысел заместил реальность.

Книжка оказала воздействие такой силы, что войну 1812 года в России знают не по историкам, а по Льву Толстому. Образ Кутузова в национальной памяти взят из «Войны и мира». Московский градоначальник Ростопчин — не факт, что стопроцентно справедливо, как уже отмечалось, втоптанный в грязь Львом Николаевичем, — в столь же неприглядном виде живет в текстах, наследующих Толстому: Мельгунова, Алданова, Тарле, Лескова (последний приписывает Ростопчину пышные фанфаронады, бравурную суетливость, фразистый патриотизм, какую-то кипяченую верченость, русскую балаганность пополам с французским гаменством и шаловливые уветы).

«Смелые парадоксы IV тома „Войны и мира“ распространили в большой части нашего общества, столь доверчивого ко всякого рода авторитетам, самые превратные понятия как о военном деле, так и об исторических событиях 1812 года», — замечал сразу после выхода книги генерал-майор и военный историк А. Н. Витмер.[72] Через сто лет после событий, в многотомном издании «Отечественная война 1812 г. и русское общество», часть авторов, профессиональных историков, прямо ссылаются не только на документы, но и на роман Толстого.

Необычайное «жизнеподобие» «Войны и мира» — столь сильное, что может, как мы видим, даже замещать собой жизнь, — самое знаменитое ее свойство.

Американский психоаналитик Ранкур-Лафевьер предполагал, что «вряд ли сыщется русский, который не ощущал бы, что лично знаком с Безуховым». Итальянский микроисторик Гинзбург отмечал «необыкновенное умение Толстого передавать физическую, осязаемую достоверность реального мира». «Мир Толстого кажется самой реальностью», — восклицала французская беллетристка Саррот. Английский романист Уолпол рассказывал, как Пьер и князь Андрей, Николай и Наташа увлекли его за собой в свой живой мир — мир более реальный, чем тот, в котором он сам тогда жил.[73]

«Для многих читателей Толстого его персонажи существуют не наряду с персонажами других романов, а являются просто живыми мужчинами и женщинами, их знакомыми. Вы узнаёте голос Наташи, Веры или Бориса Друбецкого, как узнаете голос друга», — Дмитрий Святополк-Мирский. «Как мне нравится княжна Марья! Так ее и видишь», — Софья Толстая, переписывающая черновик мужа. «Проза, имитирующая кусок жизни, сырой, необработанный, непроцеженный материал», — Елена Толстая. «Многозначная реальность более достоверная, чем сама жизнь», — Наталья Великанова. «Эффект физического бытия описываемых событий; что-то вроде „оживающего“ текста», — Леонид Карасев.[74]

«Во время весенних каникул я читала „Войну и мир“ — день за днем, с утра до вечера, сидя в уставленном книгами кабинете в нашем доме в Огайо; и, когда я кончила читать, я бросила книгу на пол, а сама упала на нее и плакала, прижавшись к ней лицом», — пишет американская студентка[75], слушавшая лекции Набокова о русской литературе. Тут не звучит слово «правдоподобие», пример, в общем, притянутый, но смысл слез Ханны Грин, кажется, ясен.

Константин Леонтьев рассказывает, как читал «Войну и мир» крестьянской семейной паре.[76] И как жена беспокоилась за Пьера — не разорился бы, с его-то характером, — а муж утешал, что ну нет, теперь-то Наташа сможет это пресечь: беспокойство, заметьте, не просто за литературного героя, но за богача, человека, казалось бы, социально чуждого… Я верю этой истории, сам однажды слышал в аэропорту разговор соотечественниц среднего возраста, усталого вида и явно непривилегированных профессий. Одна из них страстно говорила, что не приняла концовки «Войны и мира». Что именно она не приняла, я расскажу позже и к леонтьевским крестьянам вернусь; сейчас важен этот накал отношения к написанному как к живому.

Откуда возникает это впечатление абсолютного, переливающегося через любые обложки содержания? Почему взрослый человек, читающий роман в … раз, вместе с Наташей вновь и вновь (ссылаюсь здесь на свой опыт!) надеется, что князь Андрей ее простит? Я уже знаю при этом, что позже Наташа соединится с Пьером и что это счастливое разрешение, но в этой точке книги мне нет никакого дела до счастливого разрешения, меня интересует, что происходит здесь-и-сейчас. Как это происходит технически, чем достигается легендарное жизнеподобие?

На что похоже устройство тяжело продвигающегося вперед механизма текста? Ретирады и препинания, параллельно проплывающие на разных скоростях слои реальности, до поры до времени не актуализированные «закадровые» слои, спонтанные изменения регистров восприятия, занимательные связи между далеко отстоящими явлениями… как-то так, в общем, устроено само человеческое сознание… психика… можно сказать, личность. «Война и мир» производит на человека такое сильное впечатление, поскольку устроена как сам человек.

Человек, как правило, вовсе не так един и целен, как ему, возможно, хотелось бы. Николай проиграл 43 тысячи. Для большинства россиян это огромное состояние, для разоряющейся семьи Ростовых — страшный удар. Придется как минимум уехать в деревню, чтобы избежать столичных расходов, будущее — под вопросом. Николаю хочется целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорит, что это со всяким случается. Два разнонаправленных одновременных движения в одной душе. Нас впечатляет уверенность, с которой Толстой